"Толпа стояла при входе и ждала самого торжественного момента - крестного хода… Большинство уже не претендует на вход в храм… Все расходятся группами по домам … и … все стараются донести свои зажженные свечи домой, чтобы засветить ими лампадки. … Кто-то смастерил особую ширмочку для защиты пламени от ветра. А в храме продолжается служба и длится почти всю ночь".

Д.А.Засосов, В.И.Пызин. "Из жизни Петербурга 1890 - 1910-х годов. Записки очевидцев"

Первое пасхальное яйцо было заказано Фаберже царем Александром III в 1885 г. Благодаря его мгновенному успеху, Фаберже получил постоянный заказ императорского двора и стал выполнять пасхальные яйца одно за другим, десять - для царя Александра III, которые тот каждый год, вплоть, до смерти в 1894 г., дарил своей жене Марии Федоровне; и еще 44 - в период между 1895 и 1916 гг. - для царя Николая II в качестве подарков для его матери, тогда уже вдовствующей императрицы, и для жены, Александры Федоровне. В общей сложности, по императорскому заказу им было создано 54 пасхальных яйца. Можно также предположить, что несколько яиц были подарены в свое время и другим членам императорской семьи. Сегодня с достоверностью известно, что до нашего времени сохранились 45 пасхальных яиц, сделанных по царскому заказу; сохранилась фотография еще одного; еще 5 известны по описаниям. Сохранилось также одно из двух незавершенных пасхальных яиц, работы над которыми велись в 1917 году.

Серия пасхальных яиц Фаберже, выполнявшаяся для двух российских императоров - самый грандиозный проект, который когда-либо доставался на долю кому-нибудь из ювелиров. Условий было всего три: яйцеобразная форма, “сюрприз” и отсутствие повторений. “Сюрприз” чаще всего был связан с тем или иным событием в жизни царской семьи - рождением, годовщиной, совершеннолетием, коронацией. Некоторые из этих пасхальных подарков украшены царскими монограммами и (или) датами, на многих имеются миниатюрные портреты детей императора или изображения царских резиденций, два содержат модели кораблей, на которых плавал последний русский император. Фаберже отнесся к этому проекту с максимальной серьезностью, часто планируя работу на годы вперед. И, в самом деле, некоторые из этих пасхальных яиц требовали более года работы. “Сюрприз, скрытый в подарке царя, сохранялся в большом секрете, даже от самого императора”, - пишет Ф. Бирбаум. Яйцо торжественно преподносилось царю либо самим Карлом Густавовичем, либо Евгением Карловичем и неизменно встречалось с восторгом.

Изделия, скрепленные застежками и петлями, при необходимости, можно разобрать для ухода за ними или ремонта. Независимо от того, была ли разборка предусмотрена изначально или нет, эта особенность позволяла содержать все его механические компоненты в исправности. Это, в свою очередь, снимало многие ограничения в выборе материалов. Фаберже нравились сочетания драгоценных материалов с теми, что имеют малую стоимость в денежном выражении.

Декоративные накладки, крепящиеся к поверхности пасхальных яиц, не только определяли особенности художественного стиля, но и способствовали созданию сюжетов, которые предвосхищали или подчеркивали значение находящихся внутри сюрпризов. Некоторые важные декоративные детали служили еще и в качестве оснований, цоколей и опорных стоек. выбор материала для изготовления декоративных отделок зависел от их предназначения.

При изготовлении пасхальных яиц как заменитель золота, обладающий и красотой, и прочностью, использовались золоченая бронза (ormolu). Также использовалось позолоченное серебро (vermeil), имеющее еще более блестящую по-верхность по сравнению с бронзой. Серебро применялось также для изготовления рамок миниатюрных портретов-сюрпризов. Для чисто декоративных целей Фаберже часто использовал цветное золото. Правильно подбирая соотношение чистого золота и других чистых металлов, он получал набор оттенков различной насыщенности.

Немало пасхальных яиц украшает сплошная декоративная отделка, обычно называемая cagework (сетка, решетка, каркас). Сами по себе или в сочетании с другими деталями декора, “сетки” изготовлялись из весьма разнообразных материалов.

В числе “сюрпризов,” спрятанных во многих пасхальных яйцах Фаберже - миниатюрные модели, сделанные из драгоценных материалов, ювелирные изделия, а также изображения людей, событий и мест, имевших значение для императорской семьи. Некоторые сюрпризы - по сути, отдельные произведения искусства, которые можно увидеть или, как в ряде случаев, привести в движение, только при извлечении из яйца. Другие секреты можно наблюдать сквозь про-зрачную оболочку яйца. Открывающиеся части яйца крепятся на шарнирах. Верх-няя часть может выполнять роль крышки. Боковые части могут быть створками, открывающимися вверх или вниз в зависимости от расположения шарниров.Деталь внешнего корпуса яйца, скрывающая сюрприз, обычно крепится на пружинных шарнирах, которые сконструированы таким образом, что при нажатии кнопки или собачки она плавно открывается.

Простые механизмы, примененные в некоторых пасхальных яйцах, очевидно, были сконструированы специально для каждого случая. Простой передаточный механизм поднимает и опускает три миниатюрных портрета царя Николая II и его старших дочерей, Ольги и Татьяны в пасхальном яйце “Ландыши”. При полной работе механизма рамки миниатюр раскладываются в форме веера, так что виден каждый портрет. Императорская корона, венчающая портрет царя, при опускании портретов превращается во флерон над закрытым яйцом.

В некоторые яйца встроены часы. Часовые механизмы заводятся ключами, которые обычно вставляются в отверстие в задней части корпуса, но есть и механизмы, заводящиеся с помощью ручки. На некоторых пасхальных яйцах часы имеют горизонтальную ленту с цифрами, вращающуюся напротив неподвижной отметки. Внутри особых яиц спрятаны фигурки птиц, появляющихся каждый час из верхней части яйца.

Пожалуй, самым знаменитым “сюрпризом” является коронационная карета из пасхального яйца “Коронационное” - миниатюрный макет длиной 3 и 1/6 дюйма, сделанный из золота и эмали - точная копия кареты, использовавшейся при коронации Николая II и его жены 1896 г. “Занавески” выгравированы прямо на оконцах из горного хрусталя. Декорированные дверные ручки, размером меньше, чем рисовое зерно, поворачиваются, открывая и закрывая дверцы на защелку. Корпус кареты покоится на ремешках, которые амортизируют, как настоящие кожаные, таким образом, покачивается и корпус на шасси при движении экипажа.

Самые хитроумные секреты приводятся в движение заводными механизмами. Основой для создания этих механизма послужили швейцарские автоматы XVIII века; однако макет поезда в пасхальном яйце “Великий Сибирский путь” является точной копией настоящего локомотива и вагонов транссибирского экспресса. Действующая модель поезда складывается секция за секцией в обитый бархатом футляр внутри яйца. Карта железнодорожного маршрута и венчающий всю композицию геральдический орел служат также и намеком на сюрприз, скрытый внутри яйца. Выполненное в лучших традициях Фаберже пасхальное яйцо “Великий Сибирский путь” и его “сюрприз” входят в число тех произведений искусства, что радуют глаз, пленяют воображение и греют душу

Источник: Олимпиадная работа по Мировой Художественной культуре Гольдберга Александра http://revengewolf.narod.ru

Из «Повести о Сонечке».

Пасха 1919 г.
Была Страстная Суббота. Поздний вечер ее. Убитая людским и дружеским равнодушием, пустотой дома и пустотой сердца (Сонечка пропала, Володя не шел), я сказала Але:

— Аля! Когда люди так брошены людьми, как мы с тобой — нечего лезть к Богу — как нищие. У него таких и без нас много! Никуда мы не пойдем, ни в какую церковь, и никакого Христос Воскресе не будет – а ляжем с тобой спать — как собаки!

— Да, да, конечно, милая Марина! — взволнованно и убежденно залепетала Аля, — к таким, как мы, Бог сам должен приходить! Потому что мы застенчивые нищие, правда? Не желающие омрачать Его праздника.

Застенчивые или нет, как собаки или нет, но тут же улеглись вместе на единственную кровать — бывшую прислугину, потому что жили мы тогда в кухне.

Теперь я должна немножко объяснить дом. Дом был двухэтажный, и квартира была во втором этаже, но в ней самой было три этажа. Как и почему — объяснить не могу, но это было так: низ, с темной прихожей, двумя темными коридорами, темной столовой, моей комнатой и Алиной огромной детской, верх с той самой кухней, и еще другими, и из кухни ход на чердак, даже два чердака, сначала один, потом другой, и один другого — выше, так что, выходит — было четыре этажа.

Все было огромное, просторное, запущенное, пустынное, на простор и пустоту помноженное, и тон всему задавал чердак, спускавшийся на второй чердак и оттуда распространявшийся на все помещение вплоть до самых отдаленных и как будто бы сохранных его углов.

Зиму 1919 г., как я уже сказала, мы — Аля, Ирина и я — жили в кухне, просторной, деревянной, залитой то солнцем, то луною, а — когда трубы лопнули — и водою, с огромной разливанной плитой, которую мы топили неудавшейся мушиной бумагой какого-то мимолетного квартиранта (бывали — и неизменно сплывали, оставляя все имущество: этот — клейкую бумагу, другой — тысяч пять листов неудавшегося портрета Розы Люксембург, еще другие — френчи и галифе... и все это оставалось — пылилось — и видоизменялось — пока не сжигалось)...

Итак, одиннадцать часов вечера Страстной Субботы. Аля, как была в платье — спит, я тоже в платье, но не сплю, а лежу и жгу себя горечью первой в жизни Пасхи без Христос Воскресе, доказанностью своего собачьего одиночества... Я, так старавшаяся всю зиму: и дети, и очереди, и поездка за мукой, где я чуть голову не оставила, и служба в Наркомнаце, и рубка, и топка, и три пьесы — начинаю четвертую — и столько стихов — и такие хорошие — и ни одна собака...

И вдруг — стук. Легкий, резкий, короткий. Команда стука. Одним куском — встаю, тем же – не разобравшимся на руки и ноги — вертикальным пластом пробегаю темную кухню, лестницу, прихожую, нащупываю задвижку — на пороге Володя, узнаю по отграниченности даже во тьме и от тьмы.

— Володя, вы?

— Я, М. И., зашел за вами — идти к заутрене.

— Володя, заходите, сейчас, я только подыму Алю.

Наверху, шепотом (потому что это большая тайна и потому что Христос еще не воскрес): — Аля!

Вставай! Володя пришел. Сейчас идем к заутрене.

Разглаживаю впотьмах ей и себе волосы, бегом сношу ее по темнее ночи лестнице... — Володя, вы еще здесь? — Голос из столовой: — Кажется — здесь, М. И., я даже себя потерял, — так темно.

Выходим.

Аля, продолжая начатое и за спешкой недоконченное:

— Я же вам говорила, Марина, что Бог к нам сам придет. Но так как Бог — дух, и у Него нет ног, и так как мы бы умерли от страху, если бы Его увидели...

— Что? Что она говорит? — Володя. Мы уже на улице.

Я, смущенная: — Ничего, она еще немножко спит...

— Нет, Марина, — слабый отчетливый голос изнизу, — я совсем не сплю: так как Бог не мог Сам за нами придти — идти в церковь, то Он и послал за нами Володю. Чтобы мы еще больше в Него верили. Правда, Володя?

— Правда, Алечка.

Церковь Бориса и Глеба: наша. Круглая и белая, как просфора. Перед этой церковью, как раз в часы службы, целую зиму учат солдат. Внутри — служат, а снаружи — маршируют: тоже служат. Но сейчас солдаты спят...

— М. И., идемте?

Выходим с народом — только старухи остаются.

— Христос Воскресе, М. И.!

— Воистину Воскресе, Володя!

Домой Аля едет у Володи на руках. Как непривычный к детям, несет ее неловко — не верхом, на спине, и не сидя, на одной руке, а именно несет — на двух вытянутых, так что она лежит и глядит в небо.

— Алечка, тебе удобно?

— Бла-женно! Я в первый раз в жизни так еду — лежа, точно Царица Савская на носилках!

(Володя, не ожидавший такого, молчит.)

— Марина, подойдите к моей голове, я вам что-то скажу! Чтобы Володя не слышал, потому что это — большой грех. Нет, нет, не бойтесь, не то, что вы думаете! Совсем приличное, но для Бога — неприличное!

Подхожу. Она, громким шепотом: — Марина! А правда, те монашки пели, как муха, которую сосет паук? Господи, прости меня! Господи, прости меня! Господи, прости меня!

— Что она говорит?

Аля, приподымаясь: — Марина! Не повторяйте! Потому что тогда Володя тоже соблазнится! Потому что эта мысль у меня была от диавола, — ах, Господи, что я опять сказала! Назвала это гадкое имя!

— Алечка, успокойся! — Володя. (Мне: — Она у вас всегда такая? — Я: — Отродясь.) — Вот ты уже дома, ты сейчас будешь спать, а утром, когда проснешься...

В его руке темное, но явное очертание яичка.

Цит. по Цветаева М. «Повесть о Сонечке», М.: Азбука, 2000 г.

Быстро-быстро промчались впечатления вчерашнего дня и Великой ночи: плащаница в суровой холодной темноте собора, воздержание от еды до разговения, дорога в церковь, в тишине и теплоте апрельского синего вечера, заутреня, крестный ход, ликующая встреча восставшего из гроба Христа, восторженное пение хора, подвижная, радостная служба, клир в светлых сияющих парчовых ризах, блеск тысяч свечей, сияющие лица, поцелуи; чудесная дорога домой, когда так нежно сливаются в душе усталость и блаженство, дома огни, добрый смех, яйца, кулич, пасха, ветчина и две рюмочки сладкого портвейна; глаза слипаются; в доме много народа, поэтому тебе стелят постель на трех стульях, поставленных рядком; погружаешься в сон, как камень падает в воду.

Утром проснулся я, и первое, еще не осознанное впечатление большой — нет! — огромной радости, которой как будто бы пронизан весь свет: люди, звери, вещи, небо и земля. Побаливает затылок, также спина и ребра, помятые спаньем в неудобном положении на жесткой подстилке, на своей же кадетской шинельке с медными пуговицами. Но что за беда? Солнце заливает теплым текучим золотом всю комнату, расплескиваясь на обойном узоре. Господи! Как еще велик день впереди, со всеми прелестями каникул и свободы, с невинными чудесами, которые тебя предупредительно ждут на каждом шагу!

Как невыразимо вкусен душистый чай (лянсин императорский!) с шафранным куличом и с пасхой, в которой каких только нет приправ: и марципан, и коринка, и изюм, и ваниль, и фисташки. Но ешь и пьешь наспех. Неотразимо зовет улица, полная света, движения, грохота, веселых криков и колокольного звона. Скорее, скорее!

На улице сухо, но волнующе, по-весеннему, пахнет камнем тротуаров и мостовой, и как звонко разносятся острые детские крики! Высоко в воздухе над головами толпы плавают и упруго дергаются разноцветные воздушные шары на невидимых нитках. Галки летят крикливыми стаями... Но раньше всего — на колокольню!

Все ребятишки Москвы твердо знают, что в первые три дня Пасхи разрешается каждому человеку лазить на колокольню и звонить, сколько ему будет удобно. Даже и в самый большой колокол!

Вот и колокольня. Темноватый ход по каменной лестнице, идущей винтом. Сыро и древне пахнут старые стены. А со светлых площадок все шире и шире открывается Москва.

Колокола. Странная система веревок и деревянных рычагов-педалей, порою повисших совсем в воздухе, почти наружу. Есть колокола совсем маленькие: это дети; есть побольше — юноши и молодые люди, незрелые, с голосами громкими и протяжными: в них так же лестно позвонить мальчугану, как, например, едучи на извозчике, посидеть на козлах и хоть с минуту подержать вожжи. Но вот и Он, самый главный, самый громадный колокол собора; говорят, что он по величине и по весу второй в Москве, после Ивановского, и потому он — гордость всей Пресни.

Трудно и взрослому раскачать его массивный язык; мальчишкам это приходится делать артелью. Восемь, десять, двенадцать упорных усилий и, наконец, — баммм… Такой оглушительный, такой ужасный, такой тысячезвучный медный рев, что больно становится в ушах и дрожит каждая частичка тела. Это ли не удовольствие?

Самый верхний этаж — и вот видна вокруг вся Москва: и Кремль, и Симонов монастырь, и Ваганьково, и Лефортовский дворец, и синяя изгибистая полоса Москва-реки, все церковные купола и главки: синие, зеленые, золотые, серебряные... Подумать только: сорок сороков! И на каждой колокольне звонят теперь во все колокола восхищенные любители. Вот так музыка! Где есть в мире такая? Небо густо синеет — и кажется таким близким, что вот-вот дотянешься до него рукою. Встревоженные голуби кружатся стаями высоко в небе, то отливая серебром, то темнея.

И видишь с этой верхушки, как плывут, чуть не задевая за крест колокольни, пухлые серьезные белые облака, точно слегка кружась на ходу.